В заросшем крапивой больничном дворе стоит небольшой флигель. Сторож Никита — старый отставной солдат, очень исполнительный и любящий порядок человек.
Кровати в комнатах привинчены к полу. В палате номер шесть находятся пять сумасшедших. Еврей Моисейка помешался, когда у него сгорела мастерская. Никого, кроме него, не пускают на улицу. Моисейка любит услужить. Все подаяние, что собирает на улице, отдает сторожу. Своей услужливостью он подражает Ивану Дмитриевичу Громову, который укрывает своих соседей, когда они спят, подает им воду. Но во время срывов Иван Дмитриевич кричит о человеческой подлости, о грешниках и насильниках.
Вся повесть построена как записки Петра Гринёва и даёт возможность судить не только о стиле его письменной речи (очень выразительной и грамотной), но и об устной, так как он приводит свои диалоги с другими героями.
С первых страниц читатель попадает под обаяние Петиного юмора, когда он со значительной долей самоиронии рассказывает, как обучился грамоте у дядьки Савельича, служившего при лошадях, а из географической карты сделал воздушного змея, приладив хвост к мысу Доброй Надежды.
Но когда 17-летний офицер оказывается лицом к лицу с могущественным Пугачёвым, речь его отражает далеко не юношеский ум и поражает умением расположить к себе собеседника искренностью интонаций: “Сам ты рассуди, можно ли было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива.”
Проникновенной и лиричной становится речь героя с любимой девушкой: “…прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мной ни было, верь, что последняя моя мысль… будет о тебе!”
В целом, речевая характеристика вместе с поступками героя создаёт очень привлекательный образ офицера Петра Гринёва.
Кровати в комнатах привинчены к полу. В палате номер шесть находятся пять сумасшедших. Еврей Моисейка помешался, когда у него сгорела мастерская. Никого, кроме него, не пускают на улицу. Моисейка любит услужить. Все подаяние, что собирает на улице, отдает сторожу. Своей услужливостью он подражает Ивану Дмитриевичу Громову, который укрывает своих соседей, когда они спят, подает им воду. Но во время срывов Иван Дмитриевич кричит о человеческой подлости, о грешниках и насильниках.
Вся повесть построена как записки Петра Гринёва и даёт возможность судить не только о стиле его письменной речи (очень выразительной и грамотной), но и об устной, так как он приводит свои диалоги с другими героями.
С первых страниц читатель попадает под обаяние Петиного юмора, когда он со значительной долей самоиронии рассказывает, как обучился грамоте у дядьки Савельича, служившего при лошадях, а из географической карты сделал воздушного змея, приладив хвост к мысу Доброй Надежды.
Но когда 17-летний офицер оказывается лицом к лицу с могущественным Пугачёвым, речь его отражает далеко не юношеский ум и поражает умением расположить к себе собеседника искренностью интонаций: “Сам ты рассуди, можно ли было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива.”
Проникновенной и лиричной становится речь героя с любимой девушкой: “…прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мной ни было, верь, что последняя моя мысль… будет о тебе!”
В целом, речевая характеристика вместе с поступками героя создаёт очень привлекательный образ офицера Петра Гринёва.